Склоны холма окутала безмолвная утренняя дремота. Первые осенние дни еще радовали теплом, но плотный туман, что спустился с заснеженных вершин перед самым рассветом, настораживал. Одиночные птичьи трели, бодро возвестив о начале нового дня, вмиг затихли, и даже ветер перестал шуршать опавшей листвой.

Ранним утром за окном было темно и тихо. Шторы цвета мокрого камня, темно-серые, почти черные, из тяжелой, местами износившейся ткани, были плотно задернуты. Тонкая полоска света проникала в комнату сквозь приоткрытую дубовую дверь с чугунным кольцом вместо ручки. Над продавленным креслом с потертой обивкой из темно-бордовой ткани в косой мелкий рубчик мерцала напольная лампа на длинной, причудливой ножке. Ее нелепый абажур мягко рассеивал теплый, приглушенный свет.

В камине с закоптившимся сводом тихо потрескивали догорающие поленья, а по углам узкой комнаты с низкими потолками расползались серые тягучие тени. Нехотя подчиняясь ленивым языкам пламени, они сплетались в причудливые образы, непохожие друг на друга, но узнаваемые, а оттого немного тревожные. Порой в них угадывались зыбкие очертания крупных городов с башнями-небоскребами и чадящими трубами, тонкие цепочки фонарей полусонного малоэтажного пригорода, и полупустые автострады; однако сегодня, чаще, чем что-либо другое, появлялись деревья, гнущиеся от резких порывов ветра, и мрачное беснующееся море. 

Комнату наполняли звуки: слышно было, как кто-то время от времени перелистывает страницы, но остальные – не поддавались объяснению: шуршание, шепот, и тихий смех… Какие-то из них доносились от приземистого кривоного кресла, а точнее – от  пестрой лоскутной шали, что висела на его спинке, забытая там кем-то из обитателей дома.

На первый взгляд шаль была вполне обычной, и все же – только на первый взгляд. Это было невероятно, но лоскутные персонажи жили своей жизнью. Еще минуту назад дети стояли на самой вершине снежной горки, и вдруг все они оказались в сугробе, внизу, с задорным хохотом пытаясь выбраться из «кучи малы»; потревоженная птица испуганно вспорхнула на дерево, а высокий джентльмен с дамой важно сели в карету, и та, поскрипывая, тронулась с места... Эти невидимые глазу движения сопровождали тихие звуки, совершенно естественные для обычной жизни. Для обычной жизни, но не для лоскутной шали, что свисала с кресла, касаясь шероховатого каменного пола пушистой бахромой.  

Впрочем, вся эта комната была немного странной, если не сказать больше…                 

Вдоль стен с выцветшей облупившейся краской тянулся ряд старых неказистых шкафов. Каждый из них был доверху набит диковинными книгами, и длинные резные полки прогибались под их весом. Среди них встречались огромные, и совсем крохотные: в мягких обложках из бархата; в переплетах из коры деревьев, листьев и каких-то плодов; увитые цветами, источающими дивный аромат; объятые ледяным пламенем и усыпанные драгоценными камнями; попадались даже хвостатые и обросшие шерстью, словно какие-нибудь зверьки.

И только в самом дальнем шкафу хранилась лишь пара огромных фолиантов, облаченных в потускневший металл и сморщенную, залатанную кожу. Их ветхие переплеты стягивали ржавеющие цепи, а кованые замки скрежетали и поскрипывали, когда в одной из книг раздавалось клацанье острых, и видимо весьма крепких, клыков.

Временами с книжных полок доносился смех, обрывки чьих-то разговоров, кряхтенье, всхлипы, иногда скромное покашливание и даже рычание – все эти звуки витали в воздухе, смешиваясь и соединяясь в тихий волнующий гул.

Но было и то, что вызывало настоящую тревогу – портрет почтенной дамы в натуральную величину. Он висел над камином, и любой, кто входил в комнату, непременно замечал, как пристально она следит за каждым его шагом. Ее узкое лицо казалось мертвенно-бледным из-за высокого черного воротника и темных волос, собранных в тугой пучок на затылке, а гладкий атлас длинного платья в пол так плотно облегал костлявое тело, что были видны выступающие под тканью ребра. Тугие рукава, пряча ладонь почти наполовину, при каждом движении поблескивали длинными рядами лаковых пуговиц, а кривые пальцы унизывали перстни… И единственное, что спасало всех от ее холодного надменного взгляда, это – тонкая газовая ткань, заботливо накинутая кем-то поверх холста.

Отвлекая от мрачного портрета, каминная полка под ним радовала глаз. Между букетами из осенних цветов и рябиновых веток, среди мелких безделушек, стояли рамки с фотографиями. На одной из них мужчина и женщина передавали с рук на руки пухлощекого ребенка; все трое улыбались и время от времени нежно обнимали друг друга. Рядом, прикрывая следы от чашек с горячим чаем и свечного воска, пристроились чудные, затейливые предметы. Перо, длинное и чернильно-черное, висело в воздухе; по серебряной тарелке без устали каталось серебряное яблоко, а прозрачный шар с алым туманом внутри, парил над каминной полкой, изредка вращаясь и переворачиваясь.

В самом темном углу комнаты, под столом с двумя дюжинами ящичков, в большой плетеной корзине хранились старинные свитки из пожелтевшей бумаги. На их тонких, витых шнурах с длинными кистями все еще каким-то чудом держались искрошившиеся надломленные печати. Они глухо тренькали всякий раз, когда их задевала беспокойная кушетка, что потягивалась поблизости, царапая пол когтистыми лапами.

Все эти звуки тщетно пытался смягчить мохнатый ковер с вытертым рисунком, но только размеренный бой часов приносил короткие минуты затишья. Однако подобные странности ничуть не смущали и совсем не удивляли здешних обитателей.

- Ким,  – приятный женский голос донесся откуда-то из глубины дома.

В кресле у камина, поджав под себя ноги, сидела худенькая девочка. Вязаный свитер определенно был ей велик, а острые коленки в заношенных брюках прикрывала большая книга. Откинув прядь русых волос, она подняла взгляд от старинного фолианта и кивнула, словно кто-то мог это увидеть. Ее темные в тусклом свете глаза вспыхнули рыжим огнем, отражая пламя камина.

- Сейчас иду, Мэрит, - раздался в ответ звонкий голос девочки,  - еще минуточку…..Пожалуйста?!

В семье чаще всего обращались друг к другу по имени; было не принято подчеркивать родственные связи. Древний род магов, к которому принадлежала Ким, соблюдал традиции. Каждому ребенку при рождении давались не меньше двух имен: одно – известное всем, а другое – известное только семье. Ее второе имя – Элизабет, казалось юной волшебнице смешным и старомодным, поэтому как дома, так и за его пределами все звали девочку – Ким. И только бабушка, когда сердилась, называла ее полным именем: Кимберли-Элизабет Ларсен…

- Кимберли-Элизабет Ларсен, пора собираться, - спустя какое-то время снова поторопила Мэрит, и в ее голосе послышались строгие нотки. Они и заставили Ким отвлечься от книги в бархатном переплете с позолотой на корешке – одной из тех немногих, которую ей позволяли брать из семейной библиотеки. Большинство других – по-прежнему оставались под запретом, а все из-за какой-то нелепой случайности.

Девочка до сих пор с досадой вспоминала это происшествие. Все случилось, когда она разглядывала весенний альманах «Колдовские цветы»; в нем за разгаданный кроссворд обещали чудесный приз – Лейку-еще-полей-ка. Вода в ней никогда не заканчивалась, и Ким жаждала узнать, какое заклинание для этого применили (чтобы затем использовать его для банок с вишневым вареньем, которые всегда пустели слишком быстро). Кто же знал, что на соседней странице пророс Вэнэнум Поллен – цветок, похожий на обычную ромашку. Ким даже не сразу поняла, что произошло. Вэнэнум Поллен, качнувшись, выпустил фиолетовое облако ядовитой пыльцы, и, если бы не Мэрит, спала бы Ким Обморочным сном веки вечные.

- Лейка… - первое, что сказала девочка, провалявшись в беспамятстве почти два дня.

-?!

- Теперь я так и не узнаю, как она устроена… - снова вздохнула Ким.                               

- Кто - она?

- Ну… Лейка….

- Какая лейка, Ким? По-моему, у тебя начинается бред… – Мэрит приложила руку к ее голове, чтобы проверить, нет ли жара. - Странно… Я не припомню, чтобы это упоминалось как возможная  реакция на пыльцу.

- Нет, я про приз… - поспешила успокоить ее Ким.

- Какой еще приз, Ким?

- Приз, за кроссворд в Альманахе, ЛЕЙКА-ЕЩЕ-ПОЛЕЙ-КА…

- Ким, вот скажи, зачем тебе понадобилась лейка?  – возмутилась Мэрит, начиная понимать, о чем та говорит. – Что ты собиралась поливать?

- Ничего…  Я хотела узнать, как она устроена… Но… все равно, уже поздно… - еще раз вздохнула Ким, и обреченно махнула рукой. - Нужно было отправить правильный ответ в тот же день…

Мэрит пожала плечами.

- Если тебя интересует мое мнение, я думаю, что для лейки использовали какое-нибудь из заклинаний Совмещения…

- Лейку, что…  совместили с морем? –  через силу улыбнулась Ким.

- Вряд ли... В море вода соленая… Пить ее нельзя, да и растения лучше такой водой не поливать…

- Значит, с каким-нибудь озером?

- Возможно, именно так… - вполне серьезно ответила та.

- Значит, вода никогда не заканчивается, потому что она из озера? И даже если лейка будет поливать постоянно, без перерыва, вода никогда не закончится?

- Скажем так, она может долго не заканчиваться. Все зависит от самого источника… Но любой источник истощится, если его вовремя не наполнить…

- И озеро высохнет?!

- Может… – кивнула Мэрит.

- Значит, это опасная вещь?!

- Н-н-нет… Не думаю… Скорее всего, на нее наложены какие-нибудь Разумно-Ограничивающие Чары, но в любом случае, пользоваться нужно с осторожностью и помнить, что все в нашем мире взаимосвязано… - назидательным тоном закончила она.

Ким, конечно, сомневалась, что обычная лейка может как-нибудь повлиять на целый мир, но с тех самых пор никогда не забывала закрывать кран с водой в ванной комнате. Из этого неприятного происшествия каждый сделал свои выводы, и Мэрит, разумеется, тоже. Отныне большинство книг домашней библиотеки находились под Опоясывающими чарами.   

Но книга, которую Ким держала сейчас в руках, была исключением. Она приглашала в иной мир – мир приключений, полный загадок, риска и невероятный историй. Историй, перенесенных на бумагу со слов ее героев – самых обычных магов и волшебников. Забывая обо всем, Ким снова и снова возвращалась к собранию мифов, легенд и сказаний. Она часами листала шуршащие, истертые страницы, вдыхая кисловатый запах старого пергамента. И каждая новая страница, каждая ожившая иллюстрация дарила ей новое волшебство, новые впечатления, новые истории и по-другому быть не могло. У Ким захватывало дух от полчищ разъяренных драконов, скитаний по морям в поисках сокровищ и сражений верхом на крылатых конях.

Вот и сейчас голос Мэрит раздался в тот момент, когда одна из картин только-только начала оживать. Мощная скала дрогнула, покатились каменные глыбы, и на минуту все скрылось в клубах пыли и песка. Ким дернула рукой, ей показалось, что мелкие камешки царапнули кожу, но увидеть, чем все это закончится, она так и не успела. Юная волшебница не стала спорить: она знала, какой сегодня день, поэтому осторожно закрыла книгу и отправилась в столовую завтракать.

Путь туда лежал через узкий коридор, где вдоль темных стен сонно парили картины. Портреты дальних родственников считались украшением этого дома, но Ким думала иначе. Понаблюдав всего пару минут за суетой в позолоченных рамах, любой бы решил, что многие из так называемых родственников давно выжили из ума. Кто-то все время прыгал и переворачивался, кто-то, не мигая, таращил глаза на всех вокруг, а кто-то волочил ноги из картины в картину, оставляя за собой глубокие узкие борозды.

Причины такого странного поведения открылись Ким не сразу, хотя и были просты… Живописцы, увековечившие на холстах ее предков, имели странные представления о достойных одеждах. Порой их выбор был просто неуместен, а порой – и вовсе нелеп, но всегда вызывал у нее улыбку. Юная волшебница очень боялась рассмеяться и ненароком обидеть кого-нибудь, поэтому старалась проскочить домашнюю галерею как можно быстрее.  

Сделать это было непросто. И даже глядя себе под ноги, она замечала, как раскланивались друг с другом головы в париках. Блондины, брюнетки, и даже рыжеволосые лежали на широких белоснежных дисках подобно тыквам на тарелках; при этом хитро щурились и недовольно морщили носы. Ким давно поняла, что причина этому – кружевные жабо. Гигантские воротники «в гармошку» скрывали все, что оказалось ниже шеи. Для чего и почему – так и осталось для нее загадкой.

По соседству с «головами» мучились спешившиеся наездники. Бряцая оружием, они с трудом передвигали ноги из-за тяжеленных шпор. Не легче приходилось и пижонистым страдальцам в пышных оборках. Вместо шелковых туфель те таскали на ногах подобие цветочных клумб.

И только в одном случае Ким всегда отводила взгляд: когда видела несчастных с высокими напудренными париками. Их собственные волосы были стянуты так туго, что глаза никогда не закрывались и даже немного вылезали из орбит, а смотреть на это без смеха она не могла.  

Несмотря на явные неудобства, все эти важные персоны величаво шествовали из картины в картину, ничуть не сомневаясь в собственном великолепии. И все было бы хорошо, если бы не сущий пустяк: иногда рисованные родственники становились настоящей проблемой для юной волшебницы. Особенно в те дни, когда она избавлялась от испорченного зелья, а пятьдесят три любопытных глаза для таких дел – большая помеха.

Возможно, Ким изменила бы к ним свое отношение, если бы однажды они заговорили. Вдруг кто-то из них оказался бы странствующим пилигримом с миллионом историй о странах, в которых побывал, или исследователем, что отыскал новый вид драконов; или, быть может, просто сказочно пел, рисовал и писал чудесные стихи. Но даже если бы это случилось, вряд ли кто-то из них смог бы ответить ей на один вопрос, который волновал ее с самого детства...

Вернее вопросов было два: кто ее родители, и где они сейчас… 

***

Родителей Ким почти не помнила. В ее детских воспоминаниях были только дом на холмах и Мэрит. Очень редко из глубин памяти прорывались путаные образы, но это были лишь отдельные, ничего не объясняющие картинки. Поначалу, когда она поняла, что родителей рядом нет, это не давало ей покоя ни днем, ни ночью. Ким понадобился не один месяц, чтобы свыкнуться с этим. А Мэрит, которая души не чаяла в любимой внучке, баловала и потакала любым ее шалостям, наотрез отказывалась говорить о них.  

Ким хорошо помнила, что произошло, когда она впервые задала ей этот вопрос. Тот день так и остался в ее памяти навсегда. Именно в тот день она впервые увидела бабушку другой. Именно в тот день Ким в первый раз плакала. Плакала горько и долго. Плакала не из-за разбитой коленки или сломанной игрушки… Плакала из-за обиды, страха и непонимания…  Именно в тот день бабушка, рядом с которой всегда было тепло и уютно; бабушка, которая жалела, если больно, обнимала, когда грустно, помогала, если что-то не получалось; ее бабушка вдруг показалась ей совсем чужой. Строгой и незнакомой…

- Нельзя.Торопить.Судьбу! Придет время, когда тебе придется все узнать… Но это будет очень и очень нескоро! А до тех пор ты должна усмирить свое любопытство, иначе это может закончиться плачевно для нас… для всех… И никогда… Слышишь? НИ-КОГ-ДА никому не рассказывай о родителях, и никого о них не расспрашивай, если не хочешь причинить вред… им… нам… всем… - ее слова звучали отрывисто и резко. С тех пор прошло много времени, но иногда, по ночам, во сне, она слышала эти слова, как наяву.

Впервые Ким запретили что-то, не объясняя причин. Она расплакалась, а Мэрит обняла ее и долго не выпускала из своих объятий.

- Они очень любят тебя, но их не будет рядом…  Как бы им этого ни хотелось… - почти беззвучно выдохнула Мэрит, но Ким услышала и не удержалась от новых вопросов…

Больше бабушка не проронила ни слова… ни единого слова о родителях! Но те, что были сказаны, навсегда остались в памяти Ким и, повзрослев, она часто вспоминала их. ««Любят…», значит, они живы… живы…» - шептала она, хотя и опасалась говорить об этом с кем-нибудь, помня о строгом наказе Мэрит.

Несмотря на юный возраст, Ким уже понимала, что в волшебном мире ничто не происходит бессмысленно и не проходит бесследно. А после печального случая с Аукой, и вовсе боялась ненароком навредить кому-нибудь. Ауку она заметила во время дневной прогулки. Пушистый серо-зеленый комок с глазами-бусинами и ушами, как у зайца, издавал забавные звуки, прицепившись к одному из кустов. 

- Кто это? – удивилась Ким.

- Аука…правда, он еще совсем кроха… - улыбнулась Мэрит. – Можешь громко крикнуть «Ау!» и сразу все поймешь, - предложила она девочке.

- Ау-у-у-у! – Ким приложила ладони-лодочкой к самому рту, отчего звук показался гораздо громче.

- Ау-у-у! Ау-у-у! Ау-у-у!  – раздуваясь, прижимая уши, и прыгая с ветки на ветку, заливался на все лады серый комочек.

- А домой его взять можно? – рассмеялась Ким, пытаясь поймать пушистого прыгуна.

- Конечно, нет! А как же лес без эха? И кто будет уводить от нашего дома незваных гостей?! – Мэрит стряхнула с юбки сухую траву, - Ну, все! Идем! Нам пора возвращаться…

Ким кивнула, а когда убедилась, что бабушка не оглядывается, быстро сунула Ауку себе в карман. Как и следовало ожидать, дома все обнаружилось. Резвое создание шустро вывернулось из рук, и скрылось где-то под лестницей. Не прошло и получаса, как Аука принялся повторять любые звуки, что раздавались в доме. Разумеется, Мэрит быстро выяснила причину внезапного многоголосья. Когда погрустневшего ушана извлекли из-под половиц, он почти обессилел, и что-то тихо шептал. Пришлось срочно нести его в лес, чтобы набрался сил.  

Вечером того же дня Ким краснела под укоризненным взглядом Мэрит.

- Ким, ты понимаешь, что из-за тебя Аука может остаться безмолвным? Эхо – и без голоса… Ты об этом подумала? А если бы мы начали искать его часом позже – его могло бы и вовсе не быть… Он бы исчез… Навсегда… - отчитывала она юную волшебницу, но та и сама понимала, что натворила. Ей было очень жаль пушистого кроху. Еще днем он резво скакал с ветки на ветку, а вечером вцепился в еловую лапу, да так и повис на ней безвольной тряпицей. 

- Я признаю, в этом есть и моя вина… Кхм… – она кашлянула, - я не объяснила тебе, чем грозит подобный поступок. И в свое оправдание могу сказать лишь одно – я считала тебя взрослой и рассудительной девочкой.

Ким горько вздохнула.

- Однако, раз это не так – мне придется учесть это на будущее, – строго сказала Мэрит и добавила: - Надеюсь, что мы вовремя успели. Думаю, понадобится не один день, чтобы он восстановил силы.

Как ни печально, но с тех самых пор Аука ни разу не встретился Ким в лесу. И сколько бы она не прислушивалась, ей только однажды удалось его услышать; и эхо показалось ей каким-то далеким, робким, и очень тихим.

- Ничто не проходит бесследно… - вздохнула Мэрит, когда Ким рассказала ей об этом.

Помня об этом случае, девочка перестала задавать вопросы о родителях, всерьез опасаясь им навредить. Но для себя Ким твердо решила, что все это только до тех пор, пока она не станет настоящей взрослой волшебницей, если, конечно (на что она втайне надеялась, хотя никому и не признавалась), родители не вернутся раньше.

Но время шло, а их по-прежнему не было рядом…